Основные направления культурной жизни русской эмиграции – сохранение дореволюционной орфографии, обращение к традициям и „русской старине” в иконографии, выбор тем и образности в публикуемых литературных произведениях, программы празднования „Дней русской культуры” – позволяют говорить о том, что культурная деятельность эмигрантов в Польше носила резко „антикварный”, воспроизводящий, консервирующий характер. Но на эту же культуру влияли как изменения в окружающем мире (в обществе, политике, нравах, культуре), так и присутствие новых, прежде „чуждых”, но потенциально обогащающих факторов.

Одним из них была культура польская. Поэтому столь интересны инициативы того круга, который собрался вокруг Д. Философова: его представители усиленно направляли русскую диаспору к установлению диалога с польской культурой, помогая усвоению ее ценностей и знакомству с ее мастерами. Они стремились познакомить русского читателя с важнейшими явлениями польской культурной жизни в рамках небольшого польско-русского литературного клуба „Домик в Коломне”. Такие начинания были лишь частью поставленной Философовым огромной и неблагодарной задачи „наведения мостов между поляками и русскими”. Эти усилия не прошли, судя по числу сохранившихся сообщений, бесследно и имели большое значение также и для польской культуры.

В числе „высоких” начинаний следует перечислить некоторые из довольно часто проводившихся лекций и визитов ученых-эмигрантов, в том числе визит в Польшу профессора Петра Струве по приглашению Русского общественного комитета. П.Струве, будучи в Варшаве,  напомнил, что „идеи независимости Польши были распространены среди дореволюционной прогрессивной русской интеллигенции”.

Однако встречи в „Домике” и в более раннем, родственном ему, „Литературном содружестве”, а также публицистика Философова, Хирьяковой, Бема и еще нескольких авторов журнала „Меч” относились к „элитарной культуре”, доступной лишь самым образованным представителям эмиграции. Большинство же оставалось пассивными потребителями культуры.  Поэтому сегодня мы говорим о тех, кто создавал культуру эмигрантского сообщества на территории II Речи Посполитой.

Эмиграции так и не удалось сформулировать программу „русской массовой культуры”, хотя иногда говорится об„эмигрантских бульварных писателях”. Например,  редакция „Молвы”в 1932-1934 гг. предприняла явную попытку изменить характер газеты – вместо „информационно-политической” сделать ее „популярной и иллюстрированной”. На последней странице без всякой связи с текстом появились голливудские „звезды” и сенсационные репортерские снимки. Однако этого было явно недостаточно, и польская массовая культура была в тот период самым эффективным инструментом полонизации молодого поколения. Танцы, бридж, радио, цветные обложки дешевых романов, которые приобщали к польскому языку интереснее и эффективнее, чем обязательный польский язык в программе, представляли собой  двойное отступничество: от русской традиции и от „высокой культуры”. Но при этом некоторые скептически относились к „охранной” позиции эмиграции, проявляющей консервативные или монархические склонности и борющейся с коммунизмом такими средствами, как танцы Анны Павловой, кабаретные выступления труппы Балиева, шахматные рекорды Алехина.

Однако мероприятий именно такого рода было больше всего. Русская диаспора была обращена к традиционным ценностям, образцам и поэтике: весьма характерным был явно „идеализирующий” культ личности Пушкина и его произведений. Ежегодно во многих местах устраивались торжества в дни его рождения и смерти. Особенно торжественно отмечалось столетие со дня смерти Пушкина в 1937 году. Пушкинские комитеты были тогда созданы во многих городах (в том числе в Бресте, Львове, Лодзи, Остроге, Познани, Сейнах, Вильне, Варшаве). Ежегодно проводились многочисленные торжественные заседания с докладами и чтением стихов Пушкина. Из-за рубежа выписывались многочисленные издания классики русской литературы.

Объединяющим началом служили публичные исполнения музыки, чаще всего песен. Общеизвестны были действовавший в 20-е годы квартет „Хор братьев Васильевых”, а также „Хор Семенова”. На рубеже десятилетий работал русский эмигрантский передвижной цирк.

Предпринимались также попытки создать „новый стиль жизни эмигрантов” — самым известным проявлением этого можно назвать проводившиеся начиная с середины 1920-х «Дни несогласия». На эти Дни, которые обычно устраивали в годовщину Октябрьской революции, собиралась вся русская общественность — как эмигранты, так и те, кто получил гражданство. Проводились и другие юбилейные встречи, например, в 1938 г. – торжественное заседание, посвященное двадцатилетию белого движения.

Однако для молодого поколения, вероятно, наиболее привлекательными были светские мероприятия, прежде всего упоминаемые и поляками балы. Даже спустя годы эмигранты весьма высоко оценивали уровень этих балов: „…ежегодный Русский бал был одним из самых элегантных в Познани”. Часто во время бала проводился благотворительный базар: тут примером может служить проходивший ежегодно в нескольких местах Бал русского студента. Сплачивали диаспору и новогодние встречи, и детские елки.

К созидательной деятельности на ниве культуры, наряду с уже упомянутыми начинаниями в кругах, близких Философову, следует отнести прежде всего деятельность поэтических групп: в 1921-1925 гг. это  „Таверна поэтов”, а в 1929-1935-м – „Литературное содружество”. К самым известным мероприятиям „Литературного содружества” относились частые, иногда еженедельные, встречи, на которых бывали также польские критики и другие представители интеллигенции. Это дает повод предполагать, что „Содружество” послужило неким прототипом „Домика в Коломне”.

Вторым направлением деятельности была публикация произведений поэтов – членов „Содружества”. Похоже, что им первым удалось в значительной степени преодолеть „синдром газетного существования”; ибо, за исключением сборника „Походных песен” Зинаиды Гиппиус, вышедших в 1920 г., не сохранилось данных о более ранних сборниках русских поэтов-эмигрантов, выходивших в Польше. Между тем круг „Священной лиры” (Лев Гомолицкий, Александр Кондратьев, Юрий Клингер), душой которого был невероятно активный в этой среде во второй половине 1930-х Гомолицкий, достиг того, что сначала вышли их собственные сборники, а затем — объемистая „Антология русской поэзии в Польше”, куда вошли произведения полутора десятка поэтов: наряду с тремя вышеупомянутыми, там были стихи Александра Хирьякова, Сони Кунцевич, Александра Топольского и др. Стоит упомянуть и отмеченную Я.Кульчицкой-Салони интеграцию русских, живших в Польше, с эмиграцией в других европейских странах: в тщательно составленной антологии среди мест издания предыдущих сборников названы, в частности, Таллин, Рига и Париж.

Третьей созидательной для культуры средой в Варшаве была Русская театральная студия, организованная Натальей Гуляницкой. Студия заявила, что намерена продолжать традиции МХАТа и поставила множество спектаклей для русского зрителя. Ее актеры приняли также участие в съемках фильма „Молодой лес”.

По объявлениям в газетах того времени можно воссоздать и повседневную жизнь эмигрантов. В целом, они указывают на существование общины, колеблющейся между нескрываемым потреблением, с одной стороны, и нищетой и упадком – с другой; с объявлениями портных, ювелиров, кабаре соседствуют анонсы комиссионных магазинов, бюро путешествий, предлагающих переезд (сначала во Францию и Соединенные Штаты, а потом все чаще – в Ровно), и врачей – чаще всего „по легочным и венерическим болезням”. Многочисленны также объявления курсов иностранных языков: французского, немецкого и польского.

Труднее всего выделить такие аспекты пребывания эмигрантов в Польше, как их самочувствие, взгляд на себя в новой стране, отношение к самой этой стране.

Высказывания эмигрантской интеллигенции недостаточно представительны. Получившие самое лучшее образование, еще до революции путешествовавшие и соприкасавшиеся с другими культурами, в большинстве своем действовавшие в пользу „сближения”, они не до конца сумели назвать фобии и комплексы своих соотечественников. „Письма в редакцию”, жалобы, поступавшие в общественные организации, писались с мыслью о сиюминутных вопросах, связанных с обеспечением материального существования.

Среди многих причин, которые затрудняли сосуществование эмигрантов с польским обществом, следует назвать две основных: с одной стороны, бремя „польской коллективной памяти” и неблагоприятных стереотипов о русских, с другой — принципиальный, неразрешимый в тогдашних обстоятельствах спор между государственными соображениями Польши и России („белой” России).

Среди живучих стереотипов польского коллективного сознания Россия занимает особое место. Это сложилось как ввиду того, что национальные стереотипы всегда красочней и устойчивей, когда они относятся к соседям, так и в силу сложных и драматических судеб польско-русских отношений, Польши и России, русских и поляков. Россия стала устойчивым компонентом польской исторической памяти, а „запись” обобщенных убеждений и коллективных представлений поляков о России и русских вписана в тысячи „текстов культуры” — от поговорок и фразеологических оборотов до великой (и самой ничтожной) поэзии. Вполне сознавая, что стереотип „другого” всегда не до конца устойчив и переживает эволюцию, следует, однако, отметить: в годы, наступившие после обретения Польшей независимости в 1918 г., в стереотипах о России и русских преобладал скорее негативный аспект. Это было вызвано несколькими факторами, самый главный из которых – разумеется, наследие эпохи разделов Польши: независимость впервые позволила полякам говорить открыто (уже не в нелегальной литературе или в том, что издавалось на польских землях в Австро-Венгрии) обо всех драматических событиях, связанных с захватом большинства польских земель Россией. И было почти невозможно не распространять эти обобщения на русскую эмиграцию. Изгнанников воспринимали с точки зрения ушедшей эпохи российских завоеваний, как ее реликт. Это было легко, если учесть, что многие эмигранты (хотя далеко не все!) прежде принадлежали к верхам империи. „Откуда такая доброта к москалям, которые у нас создают армию против нас же?” — писала в ответ на сообщение о создании русских добровольных отрядов „семидесятилетняя женщина, дочь участника восстания 1831 г., сестра людей, принесенных на алтарь отечества 1863 г. и мать трех сыновей, имеющих заслуги перед родиной”. Это „наболевшее” в коллективной памяти было довольно распространено.

Несмотря на ещё на одну помеху диалогу –  различия в обсуждении будущих государственных границ между белоэмигрантами и польскими политиками   поляков, которые  смогли найти с эмигрантами общий язык, было порядочно. И это одна из причин, по которым положение русских эмигрантов в Польше было несравнимо с их статусом в странах Западной Европы. Не говоря уже о знании русского языка или „общей памяти” о жизни в Российской империи (эта память была во II Речи Посполитой уделом нескольких миллионов поляков — бывших подданных Николая II), существовало немалое число людей, принимавших активное участие в жизни страны и сохранявших тесную связь с „высокой” русской культурой. Прежде всего это те, у кого апогей активной профессиональной жизни выпал на эпоху до обретения независимости и кто в независимой Польше составлял элиту государства и общества (политическую, культурную, профессиональную), во многих случаях благодаря своей квалификации, приобретенной деятельностью в Петербурге или Москве.

„Среди русских эмигрантов существует убеждение, что правительство Польши оказывает предпочтение украинским и грузинским беженцам, относясь к русским неприязненно. В свете [проведенных комиссией] исследований это мнение не нашло подтверждения”, — сообщается в докладе Симпсона, одном из немногих источников, информирующих о мнении эмигрантов. Значительно более тонко с психологической точки зрения этот аспект представлен в отрывке из воспоминаний З.Рашевского, касающемся его русских соучениц по быдгощской средней школе:

„Не было и речи ни о какой дискриминации этих девочек или их семей. У Тамары (…) были фамильярные отношения с учительницами, а отец обеих сестер трудился в родительском комитете, и это никого не удивляло и не возмущало. (Само собой, он бегло говорил по-польски, как и его дочери.) (…)

Никто не относился к этим людям как к недавним захватчикам. И тем не менее они переживали мучения, прежде всего на уроках истории. Их присутствие никому не мешало не щадить на этих уроках Россию. Наверное, просто забывали, что вот эта Нина — русская. А дома ее, несомненно, воспитывали в духе российского патриотизма”.

Можно также себе представить, что язык, которым говорилось о „грехах России” на уровне пропаганды, торжественных заседаний, массовой прессы, улицы, был значительно менее взвешенным, чем на уроках истории в гимназии с хорошей репутацией. Обе позиции, которые могли выработать русские подростки перед лицом обвинений такого рода: как ощущение их несправедливости, так и наверняка более редкое чувство вины, – безусловно, не помогали установлению нормальных контактов с польскими ровесниками.

Стоит обратить внимание и на отношение русской эмиграции к полонизированным русским, активно участвовавшим в интеллектуальной и профессиональной жизни Польши: тут следует назвать хотя бы преподавателя ихтиологии в Варшавском университете проф. Спичакова, научного сотрудника Варшавского политехнического института д-ра Концевича, наконец, Дмитрия Сокольцова, инженера-радиотехника, одного из организаторов радиотехнической школы в Польше и директора довоенного Государственного института телекоммуникации. В польской сборной по футболу играл Борис Роман.

Русская эмиграция на территории II Речи Посполитой просуществовала в состоянии почти неизменном до 1939 года. Годы II Мировой войны и всех послевоенных лет стали для русской диаспоры годами испытаний.

По материалам:

Войцех Станиславский

        „ Русская эмиграция в Варшаве”, Новая Польша, 2005 г.