Впервые Евгения Малиновского я увидела на сцене театра Кристины Янды на премьере спектакля „Райские яблоки”, где он сыграл роль Владимира Высоцкого. Удалось даже познакомиться с ним и поговорить после спектакля. Потом его имя всё чаще и чаще появлялось на различных приглашениях, а он сам – на экране телевизора, на концертах и фестивалях. Женя постепенно становился неотъемлемой частью польской современной музыкальной культуры. Сегодня Евгений МАЛИНОВСКИЙ  – наш гость.

– Первый вопрос от наших читателей, не раз бывавших на твоих концертах. Ты, наверное, родился с гитарой в руках?

– Почти. Первую гитару мне отец купил, когда мне было 10 лет. Вот с тех пор, уже почти 30 лет мы не расстаёмся.

– У нас с тобой одна „болезнь” – наш русский акцент…

– Да, ведь мне было 25 лет, когда я приехал сюда. И хотя живу здесь 16 лет, акцент никуда не исчезает…

– Не все знают, что в этом году ты заканчиваешь институт. Что заставило тебя снова прийти на студенческую скамью?

– Моё увлечение сценой, которое, не скрою,  было с детства. Но первое образование у меня музыкальное, которое я получил в России. Я по специальности дирижёр эстрадного оркестра, бас-гитарист. А здесь исполнилась моя мечта – я попал в кино, снялся  в нескольких фильмах. Но потом понял, что не хочу оставаться в кино только „натурщиком”, то есть актёром-любителем.

Захотел углубиться в эту профессию, узнать о её инструментах. То, что я узнал на практике на съёмочной площадке, во время общения с другими актёрами – хотелось найти этому подтверждение в теоретических определениях, в учёбе.

– Ты на курсе старше всех?

– Да.

– А как ты находишь общий язык с молодым, уже совсем другим поколением, которое не знает наших с тобой идолов – Высоцкого, Окуджаву, Розембаума? Где ваши точки соприкосновения?

– Это же очень просто! Мы же все славяне, несмотря на разницу в вероисповедании. То, что находится внутри народа, не отнимешь никакими поколениями. Не искоренишь из народа. И это в культуре народной в Польше есть.

– Когда ехал в Польшу, как ты себя здесь представлял? За какой мечтой сюда ехал? Если это не была любовь к девушке, конечно…

– Нет, как раз нет. Это был сознательный шаг, сознательный выезд за границу. Эта идея преследовала меня чуть ли не с детства. Я думал, что моя судьба будет связана с рок-сценой. Я в России к тому времени успел сделать определённую карьеру, у нас был музыкальный коллектив, мы даже занимали какие-то места на фестивалях. Я родом из Кемерова, но перед выездом в Польшу три года жил в Омске.

– Ты сознательно ехал в Польшу?

– Да нет, ехал просто за границу. Польша не была для меня тогда последней конечной станцией. Сначала, была только пристанком. Думал, что поеду куда-то дальше. Я поездил: был в Голландии, в Дании, но, как ни странно, мне всегда хотелось вернуться в Польшу. Оказалось, что именно славянская культура мне ближе.

– Задам тебе чисто польский вопрос: а почему ты не возвращаешься в Россию, там же намного больше зарабатывают, перспективы хорошие?

– Прежде всего, меня держит здесь уважение поляков к русской культуре. К русским тридциям, поэзии, прозе, песне.

– Тебе это не кажется странным?

– Да, кому-то может это и покажется странным, особенно тем, кто живёт в России. Я сначала тоже этому удивлялся, потом долго об этом думал, анализировал. И я понял. Это не в обиду полякам будет сказано, но  ввиду стечения обстоятельств случилось так, что в Польше нет ярко выраженного народного климата, очень много позаимствовано. В этом плане я их считаю пострадавшим народом.

– Ты имеешь ввиду постоянные разборы Польши?

– Да, и их тоже. Политические события на их культуру очень сильно повлияли. Их любовь к русской культуре для меня, например, объяснима. Тягой к славянской культуре поляки хотят восполнить какие-то недостатки в своей культуре, той, что им ближе всего. А ближе всего именно русская культура. Не чешская, не венгерская, ни латиноамериканская, ни даже французская. Хотя французская и русские культуры близки друг к другу – это тоже исторически сложилось. А поскольку русский язык близок к польскому, то и наша культура им ближе.

– Я на концерте твоём обратила внимание, что ты позволяешь себе шутить, и зал сразу это подхватывает. Наши шутки понимают с полуслова. В Чехии, да и в остальной Европе никто не понимает, где нужно смеятся. Даже после пятой рюмки водки.

– Вот, в этом-то улёт!

– Ты рок-музыкант, а поёшь Окуджаву, Высоцкого. Это возрастное или идёшь навстречу ожиданиям аудитории?

– Да нет, думаю, что это уже возрастное. Я вырос на музыке Высоцкого, Окуджавы. У нас дома было много пластинок, всегда звучал Высоцкий. Но я проходя через рок-сцену и свои увлечения молодых лет, они сидели глубоко внутри. Да и я не был готов, чтобы выйти на сцену и с полным сознанием дела эти песни петь со сцены. Это я сравниваю с тем, что из уст младенца неправдиво, неадекватно бы звучали. А сейчас я нахожусь в возрасте, когда и Высоцкий эти песни писал, когда Розембаум писал, Окуджава – исполняя эти песни со сцены, я не просто знаю, о чём я пою, но я уже и пережил множество из того, о чём в этих песнях поётся. Мне это близко, поэтому я совершенно сознательно и откровенно их пою.

– Насколько ты сейчас популярен в Польше? Где твоё место в польской культуре? Только, пожалуйста, без ложной скромности…

– Я тоже уже об этом думал, но не было случая публично об этом высказаться…

– Считай, что случай представился. Кто, если не мы, об этом скажет?

– Моё место в Польше – это сцена. Я считаю то, что я сегодня делаю, это миссия. Я чувствую, что это полякам нужно. Они этого жаждут. Миссия заключается и в том, чтобы народы на уровне  межчеловеческом, на уровне духовном дружили. Не оглядывались на телевизор, не оценивали наши отношения на уровне только политическом, экономическом.

– Другими словами, чтобы не опускались на более низменные уровни восприятия друг друга?

– Да, и в этом я считаю правильность моей миссии. И это стараюсь развивать, культивировать.

– Каков твой зритель сегодня? Его портрет собирательный.

–  Я никогда этого не анализировал: кто находится в зрительно зале. Могу судить только по тем людям, которые приходят ко мне за кулисы. Приходят не только за автографами на диске, но и просто поговорить. На самые разные темы. Спросить о чём-то, что не узнали на концерте. Это абсолютно разные люди. Это и молодёжь – 14-17 летние, и старшее поколение. Бывают и такие, которые ещё помнят живых Окуджаву и Высоцкого, бывали на их концертах и спектаклях! И они приходят, многие со слезами на глазах, со словами: „Спасибо, что ты нам вернул нашу молодость, напомнил те годы… Вернул нас в те времена, которые очернены системой и политикой. Но которые вызывают чувство ностальгии по русской культуре, музыке, театру.”

– Когда последний раз был в России?

– В сентябре.

– Часто бываешь?

– Всё реже и реже.

– На „одноклассниках” зарегистрирован?

– О, да! И очень даже неожиданные эмоции, чувства, впечатления. Меня находят люди. Для меня одноклассники стали более широким понятияем. Из класса  может быть человека два-три только, а остальные из наших тусовок, компаний. Земляки находят меня, переписываемся. Неожиданные судьбы, с некоторыми не виделись 20 лет. Я бы хотел памятник поставить тому, кто это придумал.

 – А ты чувствуешь, что ты уже другой?

– Да, жизнь за границей оставляет свой отпечаток. Часто встречюсь с мнением: ну ты совсем „ополячился”.

– Для тебя это комплимент или оскорбление?

– Ни то, ни другое. Это просто недопонимание. Мне жаль тех, кто ограничен жизнью только в России. Это пережитки прошлого, когда Россия была закрыта, а многие продолжают жить в добровольном „заточении”.

Чувствую, что у нас гораздо шире диапазон знаний и вещей, ситуаций, которые тебя в жизни встречают. Другие горизонты, другие привычки, понятия.

– Ты чувствуешь себя свободным человеком?

– Абсолютно. Думаю, что  именно это и отличает нас уже от россиян… Живя здесь, я понял, что такое свобода, каково её определение. Для меня это свобода выбора, право выбора. Если человек в состоянии выбирать и может сделать этот выбор: страну, сферу жизни, работу. Если ты можешь выбирать – ты свободен.

Разговаривала Ирина БЕЛЯЕВА