Музыка революции

Блок покинул Варшаву утром 18 декабря 1909 года, однако не раз мысленно «возвращался» туда, работая над поэмой «Возмездие», замысел которой возник у него во время ночных прогулок по варшавским улицам. Пережитое в Варшаве описано в третьей главе «Возмездия», первоначально носившей название «Варшавская поэма». Но это не просто поэтическая хроника варшавских впечатлений. Это — пророчество. Какую же музыку расслышал поэт в завываниях варшавской вьюги?

Из всех русских поэтов XX века Блок обладал, наверное, самым чутким поэтическим слухом. Уже после Октябрьской революции, в январе 1918 года, он, подобно сверхчувствительному сейсмографу, уловил музыку новой эпохи, отразив ее в поэме «Двенадцать». Окололитературные ничтожества, не подававшие Блоку руки после публикации «Двенадцати» и обвинявшие автора поэмы в симпатии к большевикам, не понимали главного: Блок никак не выражал своего отношения к происходящему, гениально транслируя гул нового времени, который другие люди либо не слышали, либо не могли передать. Но впервые эту самую «музыку революции» Блок услышал в декабре 1909 года в Варшаве, стоя морозной ночью у решетки Саксонского сада. Метель играла мазурку Домбровского. В черновых планах поэмы Блок пишет:

Я стою ночью у решотки Саксонского сада и слышу завывание ветра, звон шпор и храп коня. Скоро всё сливается и вырастает в определенную музыку. Над Варшавой порхают боевые звуки — легкая мазурка.

Вся «Варшавская поэма» проникнута симпатией Блока к полякам и Польше, находившейся тогда под пятой русского самодержавия. К слову, свое отношение к царизму Блок не скрывал. «Я яростно ненавижу русское правительство и моя поэма этим пропитана», — писал он матери, работая над «Возмездием». Мария Бекетова, тетка Блока, вспоминала, что поэт не раз давал деньги «на политические цели, т. е. главным образом на побеги» — надо понимать, на побеги политзаключенных с каторги. Почему же волю этим настроениям поэт дал именно в Варшаве?

Андрей Турков, известный русский литературовед, писал, что для Блока «Варшава — это образ униженного, испакощенного, “страшного” мира, где люди обречены на гибель и где “Воля” всего только название кладбища. (…) Именно здесь зреет очаг возмездия за отнятую свободу и поруганную национальную гордость». На этих, по словам Блока, «задворках польских России» разыгрывается генеральная репетиция крушения старого, насквозь прогнившего мира — очередное подтверждение того, что между Россией и Польшей издавна существует какая-то странная мистическая связь:

Страна — под бременем обид,

Под игом наглого насилья —

Как ангел, опускает крылья,

Как женщина, теряет стыд.

(…)

Не так же ль и тебя, Варшава,

Столица гордых поляко́в,

Дремать принудила орава

Военных русских пошляков?

Жизнь глухо кроется в подпольи,

Молчат магнатские дворцы,

Лишь Пан-Мороз во все концы

Свирепо рыщет на раздольи!

Неудивительно, что редакция газеты «Биржевые ведомости», где впервые были опубликованы главы из «Возмездия» исправила, опасаясь неприятностей, строчку «военных русских пошляков» на «военных прусских пошляков», хотя после Венского конгресса 1815 года Варшава не входила в состав Пруссии, став частью Российской империи, так что никаких прусских военных там не было в помине вот уже около ста лет. Любопытно и то, что в первоначальном черновом варианте поэмы этот фрагмент звучал иначе — в нем было больше тогдашних политических варшавских реалий, перечисление которых сегодня непременно окрестили бы «русофобией»: 

Не тем ли пасмурна Варшава,

Что в сей столице поляков —

Царит нахальная орава

Военных русских пошляков?

Что строит русские соборы

Какой-нибудь державный вор

Там, где пленял бы граждан взоры

Лишь католический собор?

Что все, что губернатор скажет,

Есть серый, непроглядный мрак,

И кукиш из кармана кажет

Ему озлобленный поляк?

Культ личности

7 августа 1921 года Александра Блока не стало. К тому времени Польша вот уже почти три года была независимым государством, успевшим разгромить большевиков в Варшавской битве. Казалось бы, для поляков настало время забыть не только о российском диктате, но и о русской культуре. Но Блок не был забыт. Более того, отношение к нему в польских интеллигентских кругах межвоенной эпохи носило черты религиозного поклонения.

Его стихи декламировали в кофейнях и на литературных вечерах, ему подражали молодые польские поэты, о Блоке писали литературоведческие исследования и биографические романы. Появился даже специальный поэтический жанр — «блокиада», то есть поэтическая реплика, имитирующая стиль Блока и основанная на ассоциативном восприятии его творчества. Критики ставили автора «Двенадцати» в один ряд с такими выдающимися польскими писателями как Станислав Выспяньский и Стефан Жеромский. Он был больше, чем поэт  — польская интеллигенция видела в нем символ эпохи, рыцаря, мага, ясновидца. Вот как об отношении тогдашних поляков к Блоку пишет польский литературовед Анна Собеская в книге «Вокруг Александра Блока» («Wokół Aleksandra Bloka», 2015):

Известность Блока в Польше и его популярность приводила даже к тому, что многие делали такие же прически, как Блок, носили, как он высокие воротнички. Определение «как Блок» вошло в польскую фразеологию межвоенного периода, (…) в определенных кругах даже пользовались выражением «улыбается как Блок». В польских домах портрет Блока, зачастую украшенный розами, висел на почетном месте. Таким образом, можно смело утверждать, что Блок не только в России воздействовал, как «луна на лунатиков».

Конечно, главными популяризаторами — своего рода «герольдами» — блоковской музы в Польше были польские поэты, прежде всего Юлиан Тувим. Музыкальность и пластичность тувимовских стихов сразу заставляет вспомнить о Блоке, недаром поэт Ян Лехонь, коллега Тувима по поэтической группе «Скамандр», писал, что поэзия Тувима — «это пример влияния русской поэзии на польскую». Тувим переводил стихи Блока и часто декламировал их в знаменитом варшавском литературном кафе «Малая Земянская». Тогда же творчеством Блока увлекся Владислав Броневский, который называл автора «Соловьиного сада» «своим последним сердечным другом».

Но, наверное, ближе всех к пониманию того, как работает магия блоковских стихов, приблизился выдающийся польский поэт Константы Ильдефонс Галчинский. Его близкий приятель, так же, как и Галчинский, входивший в поэтическое объединение «Квадрига», поэт и писатель Станислав Мария Салинский вспоминал, как однажды, где-то в середине 1920-х годов, они с Галчинским уже под утро возвращались с какой-то литературной вечеринки. Путь их лежал через варшавскую Театральную площадь. Посмотрев в светлеющее небо, Галчинский увидел там большую сияющую зеленую звезду и тут же начал вполголоса декламировать стихи Блока (разумеется, в оригинале):

Свирель запела на мосту.

И яблони в цвету,

И ангел поднял в высоту

Звезду зеленую одну…

Потом сделал паузу и обратился к звезде, как к человеку, сказав по-русски: «Теперь я понял ваш секрет, Александр Александрович…». И добавил уже по-польски, повернувшись к приятелю: «Вот бы стать таким, как он».

Конечно, стать таким, как Блок, невозможно. Но лучшие польские поэты XX столетия — Галчинский, Тувим, Броневский — отлично усвоили главный блоковский урок: чтобы писать по-настоящему гениальные стихи, нужно прислушаться к музыке, которую не слышит обычное человеческое ухо, оглушенное шумом повседневности, но которой, тем не менее, наполнен мир вокруг нас.

(Окончание. См. часть 1 и часть 2)

*Опубликовано: 5 авг. 2021 под названием Варшавская поэма. Александр Блок и Польша.

https://culture.pl/