Так назвал Дмитрия Аблогина один из критиков после его выступления на музыкальном фестивале „Шопен и его Европа” в 2020 году. В рамках фестиваля это был единственный сольный концерт, вся программа которого была исполнена на исторических инструментах. Мы встретились с Дмитрием Аблогиным в конце августа после его очередного концерта в Варшаве.

– Впервые я услышала Вас на концерте года три назад в камерном зале Варшавской филармонии, где Вы играли произведения Фанни Мендельсон. Тогда же я открыла для себя и её как композитора. Два открытия на одном концерте!

–  Спасибо! Да, я очень люблю Фанни и её музыку. К сожалению, социальные условия того времени и консервативные взгляды её семьи, которые разделял и Феликс, не дали ей должного импульса к артистической карьере. Когда она достигла совершеннолетия, отец сказал ей, что её предназначение как женщины – быть хорошей женой и матерью, а музыка должна стать одной из жемчужин в её ожерелье. …Только за год до смерти, при поддержке мужа и некоторых друзей она решилась на первую публикацию.

– Недавно услышала по радио, что брат выдавал её произведения за свои.

– Это чистейшей воды выдумка… Феликс был сам гениальным и плодовитым композитором – у него просто не было необходимости красть произведения сестры и выдавать их за свои собственные. Феликс ценил музыку Фанни и считал её выдающимся композитором и пианисткой – этому есть многочисленные доказательства в его письмах. У них был очень трогательный творческий тандем: они все время делились друг с другом новыми сочинениями, советовались между собой. Он действительно опубликовал несколько её пьес от своего имени, но совсем с другой целью: ему хотелось, чтобы они увидели свет и стали доступны широкой публике. Но он никогда не присваивал их себе и не скрывал, что их автор – Фанни.

– Вот что значит „свободная интерпретация фактов” …

– Есть известный случай, связанный с этим. Феликс Мендельсон был дружен с британской королевской семьёй. Во время одного из его визитов во дворец королева Виктория, которая немного играла на фортепиано, вынесла сборник недавно опубликованных сочинений Мендельсона и указала ему на пьесу, которая ей больше всего пришлась по душе… А это было как раз сочинение Фанни. И Феликс сразу сообщил королеве, что автор этой пьесы – его сестра.

– Вчера Вы играли в очень яркой компании – скрипачка Алёна Баева и пианист Ян Лисецкий. Кого-то из них Вы раньше знали?

– Мы дружим с Алёной и периодически играем вместе. С Яном Лисецким до этого момента я не был знаком лично.

– Удалось познакомиться?

– Да, мы сказали друг другу „привет”!

– Вы уже вошли в музыкальную историю Польши, потому что приняли участие в Первом международном конкурсе исполнителей на исторических инструментах им. Ф. Шопена. Первый всегда запоминается. Благодаря Вам я впервые услышала произведения прошлых веков на тех инструментах, для которых они были написаны. Когда исторические инструменты вошли в Вашу жизнь?

– Это произошло случайно. Я слушал записи со старинными инструментами, ходил на концерты, но не подозревал, что сам стану этим заниматься. После окончания Гнесинской Академии в Москве мне хотелось поучиться в аспирантуре где-нибудь в Европе, и один мой друг, который к тому времени уже жил в Германии, рассказал мне, что во Франкфурт приезжает замечательный педагог и мастер игры на исторических инструментахЙеспер Кристенсен и что я должен обязательно ему показаться. Помню, как пришёл на урок и впервые прикоснулся к инструменту – это был рояль 1835 года, с венской механикой. Я начал на нём играть и… ничего не понял и не почувствовал. До этого момента я никогда не прикасался к старинным фортепиано и был к ним совершенно не приспособлен. Забегая вперед, скажу, что мне понадобился не один год, чтобы переучиться, адаптировать свою технику и найти общий язык с этими инструментами. Но я был заинтригован личностью Кристенсена и его методом преподавания. У него в классе я проучился четыре года. К концу второго года моего обучения в Интернете появилось объявление о конкурсе Шопена на исторических инструментах в Варшаве. Невероятное, счастливое совпадение!

– Звучание исторических инструментов увлекло меня, я побывала даже в музее в Галле, где родился великий Гендель, и видела процесс изготовления инструментов в прошлые века. Это совсем другое звучание! Композиторы того времени, когда сочиняли, предполагали именно это звучание. А мы сейчас воспроизводим их на совершенно других инструментах, с другим звуком. Насколько это соответствует замыслу композитора?

– На этот вопрос у меня нет однозначного ответа. Например, мы не знаем, какое звучание было в голове у Бетховена, когда он – уже будучи совсем глухим – сочинял свои последние квартеты, Торжественную мессу или Диабелли-вариации. Кстати, именно эта мысль побудила меня сделать запись этих вариаций на двух разных инструментах – на фортепиано-современнике Бетховена (1825 года) и на рояле Fazioli 2018 года. Диск должен выйти в конце декабря этого года, чему я безумно рад!

С другой стороны, почти все композиторы сочиняли для конкретных инструментов, учитывая их конкретные особенности. И вполне логично, что эти инструменты позволяют лучше проникнуть в замысел композитора, понять особенности его языка, артикуляции, представления о динамике.

Когда я учился играть на исторических фортепиано, у меня были довольно строгие воззрения – что играть нужно только оригинальных инструментах. Но сейчас я более легко к этому отношусь. Кроме того, практическая сторона концертной деятельности вносит свои коррективы, и если есть выбор, то выбираешь не исторически „верный” инструмент, а тот, что лучше звучит, находится в лучшей концертной форме и лучше соответствует акустике зала.

– Есть ли какая-то особая философия игры на исторических инструментах? Если на них играть музыку более современную, написанную, например, в XX веке? Может ли она на них звучать?

– Думаю, вполне может. Композиторы-пианисты прошлого тоже не всегда играли на новейших инструментах своего времени. Сейчас, к сожалению, развитие фортепиано практически остановилось. А в конце XVIII и в XIX веке почти каждый год были какие-то невероятные инновации. Мастера того времени постоянно экспериментировали с внешним видом фортепиано, с формой, механикой, размером клавиш, количеством педалей – и конечно же, это всё отражалось на звучании, поэтому у каждого из этих инструментов свой неповторимый, индивидуальный характер. Это то, чего мне не хватает в современных инструментах. Сейчас все рояли более или менее одинаковые – это удобно для больших концертных залов, для игры с оркестром, в этом есть стабильность и надёжность, но при этом теряется какая-та живость, спонтанность и экспериментальность.

Что касается философии… Еще когда я учился, я заметил, что исторические рояли не понимают насилия и не прощают неточностей. То есть, чтобы играть на них, нужно как будто бы заглушить свое эго, перестать бороться с ними и быть внимательным слушателем и собеседником.

– Ну вот мы подходим к Вашему концерту в Страсбурге, который был недавно опубликован на Youtube. Вы записали его в костёле?

– Да, этот концерт прошел в июле этого года в протестантской церкви Св. Аурелии.

– И Вы играли на Blüthner 1895 года. Вы написали, что Вы там испытали восторг, ощутили совершенно другую атмосферу. Обычно Вы играете в больших залах. Где для Вас удовольствия больше?

– Надо сказать, что помещение церкви довольно большое. В тот день, по моим ощущениям, всё совпало – изумительный рояль с бархатным звучанием, очень красивое помещение с живой, дышащей акустикой, хорошие друзья среди слушателей. И было чувство, что мне не нужно ничего делать специально: музыка как будто сама игралась, без моего участия. Очень рад, что этот концерт был записан.

Что касается залов, то я одинаково люблю играть и в больших, и в камерных залах, и в домашних гостиных. Всюду есть своё очарование.

– На заставке той записи из церкви у Вас стоит картина, автор которой Ваш отец, Алексей Аблогин. Это очень трогательно! Кто её выбрал, Вы или папа?

– Мне показалось, что эта картина подходит по атмосфере звучанию рояля и программе концерта… Выбрал её я. Мой папа – изумительный художник. Он занимается другой профессией, а рисует, в основном, на выходных или на каникулах. Но, как у художника, у него огромный, многолетний опыт, за его плечами множество разных курсов, экспериментов с разными стилями. За все эти годы он написал невероятное количество картин. Наша московская квартира похожа на музей – все стены увешаны его работами!

– Я видела на фото, что у Вас даже на рояле стоял мини-мольберт с картиной…

– Да, это так! Мне бы очень хотелось, чтобы его картины увидели свет. Некоторые из них я выкладывал на Facebook, и они неизменно получали восторженные отзывы…

– Услышав Вас первый раз, я помню, смотрела на сцену и думала: ну как же в наше сумасшедшее время может родиться такой „неземной” молодой человек, который как будто вышел прямо из XIX века. Увидев картину папы, я нашла ответ на свой вопрос…

– Спасибо Вам. У меня с родителями очень тесная связь…

–  Какое влияние папа оказал на Вас?

– Мои родители ещё до моего рождения любили классическую музыку. Моя бабушка со стороны папы была профессиональным музыкантом – она преподавала фортепиано в Братске. А мама закончила музыкальную школу по классу фортепиано. Папа довольно рано начал покупать сначала кассеты, потом компакт-диски с классической музыкой, и к какому-то моменту у нас собралась внушительная коллекция записей фортепианной, оркестровой, камерной и вокальной музыки.

– Вы единственный ребёнок?

– Нет, нас трое братьев! Старший брат тоже закончил музыкальную школу, но по классу гитары. А младший брал уроки фортепиано у той же учительницы, что и я. В семье мы все любим музыку.

– По-моему, это замечательная идея показывать работы Вашего папы вместе с Вашим исполнением!

– Спасибо! Эта идея пришла мне в голову совершенно спонтанно.

– А я именно тогда решила, что обязательно должна с Вами познакомиться… А теперь вопрос, который меня мучает давно. Насколько важны человеческие качества самого исполнителя? Насколько они передаются в игре? Вы можете, как профессионал, по игре услышать, какой он человек?

– Это сложный вопрос. Я должен немного подумать…

– Я понимаю, что это трудные вопросы. Но сегодня это оказалось очень важным… Я читала, что если ребёнок учится игре на инструменте, то он всё время находится в мире прекрасного. Откуда же тогда сволочи музыканты появляются?

– Хорошо, раз уж Мендельсон – сквозная нить нашего разговора, давайте возьмем его в качестве примера. Для меня он один из самых важных и любимых композиторов. И я люблю его не только как музыканта, но и как личность. Он был удивительным человеком: благородным, щедрым, невероятно умным, элегантным и глубоким. В его случае это полная гармония творчества и человеческих качеств.

Но вот я думаю о Вагнере, который знал Мендельсона лично и даже пользовался его поддержкой, а после его смерти он написал страшную статью „Еврейство в музыке”. Она состоит сплошь из самых отвратительных и античеловечных высказываний – в том числе, о Мендельсоне. Музыку Вагнера я не слушаю просто потому, что она мне не близка, но в то же время я не могу отрицать его талант и его влияние на мировую культуру. При этом совершено очевидно, что он был негодяем, и что „мир прекрасного”, как Вы сказали, не помог ему избежать этой участи…

– Но это композитор. А по поводу исполнителя?

– Я знаю некоторых исполнителей, которых никак нельзя назвать приятными, располагающими к себе людьми. Но при этом то, что они делают за инструментом, вызывает у меня неподдельное восхищение.

– Многие говорят, что хотят передать, что думал и чувствовал композитор. А разве мы в состоянии это сделать? Или всё же каждый раз исполнитель – соавтор этой музыки?

– Очень интересный вопрос. Конечно, без личного опыта трудно подойти к определённым произведениям и трудно быть в них убедительным. Но ведь отнюдь не всегда то, о чём рассказывает музыка, случалось с нами в жизни, мы не всегда испытываем те же чувства и переживания, которые содержатся в музыке. В этом случае мы можем действовать, как актёры по системе Станиславского: принять на себя обстоятельства, найти убедительное решение, поверить в него и присвоить его себе.

Правда, иногда случается наоборот: не ты сообщаешь музыке или через музыку свой опыт, а она наделяет тебя своим опытом, и через неё ты начинаешь чувствовать и понимать то, что раньше тебе было недоступно. И это невероятный дар и привилегия – учиться у музыки.

Насчет соавторства… я думаю, что исполнитель в некоторой мере непроизвольно становится соавтором. В конце концов, каждый из нас хочет верить, что в точности следует нотному тексту, но при этом как по-разному у всех звучит одно и то же произведение!

– Сейчас молодые исполнители очень любят удивить зрителя своей техникой. Сыграть Рахманинова, Прокофьева. Чем Вы можете удивить, играя на историческом инструменте? 

– Мне кажется, что сейчас сложно удивить кого-то техникой.

Думаю, исторические фортепиано вносят толику свежести в восприятие известных произведений, а иногда просто открывают их заново и позволяют услышать в них то, к чему трудно прийти, занимаясь на современном концертном рояле.

– Я посмотрела Вашу статистику просмотров на Instagram, и оказалось, что польские меломаны дали Вам больше всех – 20 тыс. просмотров записейNIFC. Ваше отношение к Польше? Человеческое и профессиональное.

– Я очень люблю Варшаву, чувствую себя здесь как дома. После конкурса я приезжаю сюда регулярно и каждый раз очень радуюсь этому. У меня тут много друзей.

В профессиональном отношении я испытываю глубокую благодарность за то, что у нас с Шопеновским институтом сложились такие доверительные, дружеские отношения.

– Вам случается покупать билеты на концерты своих коллег, друзей-музыкантов?

– Да, конечно же! Но чаще они по доброте душевной оставляют мне пригласительный.

– А вот если бы у Вас была возможность купить билет только на один концерт какого-то пианиста, жившего или живущего. Кто бы это был?

– Мне бы очень хотелось послушать живьем Шопена и Рахманинова.

– А если бы у Вас была возможность сыграть только для одного человека в зале. Кто бы это был?

– (пауза) Это так трудно… Если можно было бы сыграть для двоих – Шопена и Мендельсона? Хотя, скорее я бы попросил их сесть за инструмент и поиграть для меня.

– Не музыкой единой жив человек…Что вы, Дмитрий Аблогин, молодой современный человек, любите?

– Ох, у меня много увлечений! Очень люблю путешествовать. Еще я страстный водитель, обожаю скорость: у меня год назад появилась маленькая спортивная машина, и мы с ней вместе объездили уже много городов и стран. Еще я очень люблю живопись, кино, литературу. И обожаю животных.

– Ну вот хоть и ещё одно у нас с Вами общее увлечение, кроме музыки. Я тоже очень люблю путешествовать. Спасибо Вам огромное за этот разговор, и мы ждём Вас в Польше снова и снова!

Разговаривала Ирина Корнильцева